Возможно, это было результатом самообмана, манией величия – ведь я претендовал на роль творца иллюзий. Во всяком случае, я подумал, что и прежде отбрасывал тени, которых сам не узнавал, – это были все встреченные мною люди, включая женщин, стариков, детей. Все те, кого я любил, ненавидел, презирал, боялся, не замечал, – были лишь игрой света и тьмы, обладавшей чрезвычайной убедительностью.

Будто в ответ на мои мысли, снаружи вспыхнула молния. Я увидел черный силуэт в трех-четырех метрах от себя, частично заслонявший витражное окно. Я затруднился бы сказать, ЧЕЙ это был силуэт – мужчины или женщины, и принадлежал ли он вообще человеку. Понятно, из-за рева бури незнакомец ступал неслышно. Отчего-то мелькнула мысль, что он мог бы, имея соответствующее намерение, беспрепятственно убить меня. Например, вонзить нож в сердце. Просто так, без известной мне причины. Разве абсурдная смерть не лучшее подтверждение абсурдности жизни? Но в тот раз я не получил доказательств этой теоремы.

Долгое время вошедший ничего не делал и не произносил ни слова. Я не припомню более изматывающего молчания. Я чувствовал себя так, словно очутился в абсолютно темном логове какого-то зверя. И распространявшийся запах оказался крайне неприятным – точно штормовые волны выбросили на берег дохлую рыбу.

Но по большому счету мне было безразлично, кто это решил укрыться в церкви. Судя по всему, мы оба не испытывали потребности в молитве и в человеческом обществе. Заваленные лавиной ночи, застигнутые непогодой, стоящие перед немыми символами веры, мы оставались далекими друг от друга, как звезды северных и южных небес…

Наконец тот, кого я считал частью айсберга, почти целиком погруженного в холодные и непроницаемые для разума воды бытия, прикоснулся ко мне. Я невольно содрогнулся: существо ничем не выдало своего приближения или же обладало конечностями невероятной длины. По крайней мере, исходивший от него запах не усилился, а кроме того, в старой церкви хватало сквозняков, которые можно было спутать с влажными пальцами.